Подводить итоги уходящего года рано, но…
День за днём исчезает в дали год Змеи — год трансформации и обновления. Это не всегда легко и просто, ибо не всякая трансформация жизни проходит как сброс старой кожи и отшелушивание омертвевших клеток — иногда она как старые ботинки, что нещадно жмут, как крепкий кокон, который надо разбить с неизбежной болью.
Для меня и моей семьи случился второй вариант — мы прошли через боль и слёзы, через чувство вины и безысходности, через надежду — и понимание, что ничего изменить просто нельзя…
Всё было хорошо до осени. Не смотря на холодное лето, сад порадовал нас небывалым урожаем, мы заготовили на зиму много фруктов и ягод, а свои вкусные яблоки и вовсе были у нас практически до середины ноября.
Надо сказать, мы и сами были весьма удивлены столь небывалым урожаем яблок, четыре дерева вообще впервые заплодоносили только в этом году — вкус их плодов оказался просто наивысшего качества! Одно дерево выдало яблоки вкусом и видом точь-в-точь как у советской Грушовки, а три другие, с немного похожими плодами, подарили нам очень вкусные и крупные яблоки, словно мы купили их в магазине. В общем, не смотря на прохладное лето, грех было бы жаловаться.
Но с приходом осени начались проблемы со здоровьем нашего Тихона — метиса кавказской овчарки, внука нашей некогда горячо любимой Фрейи, которая прожила с нами всю свою долгую собачью жизнь.
Крупные породы собак долго не живут. У многих лет в 10 просто отказывает сердце или развивается стремительно какая-нибудь болячка. Например, у многих немецких овчарок на фоне хорошего здоровья уже после 6 лет в любой момент может случиться паралич задних лап. (На это жалуются владельцы немок). Московские сторожевые и кавказские овчарки умирают мгновенно просто на ходу уже после 10 лет: вот идёт бодрячком — и в следующую секунду лежит бездыханное тело. Так, кто в 10 лет, кто в 12 лет, а кто и в 9 лет, умерли многие собаки наших знакомых.
Так умерла наша Фрейя: в 13 лет она радостно скакала приветствуя вернувшегося с работы мужа — а в следующий миг уже лежала на земле, испуская последний вдох…
Таковы грустные реалии современного мира. Оставляя у себя внука нашей Фрейи, мы знали, что собаки не вечны. Но когда у тебя на руках маленький щенок, ты меньше всего думаешь о том, что однажды придётся прощаться с ним. Ты просто живешь в иллюзии, что всё всегда будет только так.
С приходом осени Тихон начал хромать. Ещё в августе он весело скакал, а в сентябре уже резко сдал, даже походка стала какой-то стариковской. Ему исполнилось 13 лет — мы уже знали, что это критический возраст для крупной собаки.
Ему поставили диагноз «артрит» и назначили лечение. Диагноз неприятный, но не смертельный же, так что каких-то сильных опасений или плохих предчувствий у нас не было.
Сначала Тихон старался всё меньше ходить, ковылял потихонечку как старик и всё больше отлёживался. Затем хондротики, витамины и лекарство видимо помогли — он стал заметно бодрее, веселее, даже начал снова прыгать и скакать… А потом в один миг лёг. Вообще перестал ходить и двигаться.
Он отказался от еды. Просто лежал и смотрел. А мы… Мы всё поняли.
Очень больно и тяжело смотреть, как угасает твой друг. Больно понимать, что ты ничего не можешь сделать — разум просто отказывается принимать факт того, что по меркам собак, Тихон — глубокий долгожитель, что его время просто вышло. Ты не веришь в это, ты ищешь другие варианты и диагнозы, ты всё время ковыряешься в себе, спрашивая, вдруг что-то упустили из виду — и чувствуешь бесконечное чувство вины за то, что не можешь ничем помочь и не можешь ничего изменить.
А потом настал момент, когда нас стало меньше — Тихон ушёл на радугу…
Странно смотреть на августовские фото и понимать, что это уже в прошлом. Нам всё ещё больно — очень больно. Мы всё ещё по привычке спрашиваем друг друга: собакам еду купили? Собак кормили?
Сейчас у нас осталась только одна собака — Машка, которую щенком спасли с улицы в октябре 22 года. Она вымахала в высоченную зверюгу и по странному стечению обстоятельств чем-то немного похожа на Фрейю. И скорее всего никаких других собак у нас больше не будет — прощаться с ними никаких моральных и физических сил больше нет. Надеюсь, собачий бог простит меня, но даже если я снова встречу бездомного щенка, я отвернусь и пройду мимо.
Потому что время не лечит. Я слишком хорошо знаю по себе, что сколько бы ни прошло времени, всё так же больно и всё так же плачешь…
Даже сейчас, я пишу и реву, и не могу ничего с собой поделать.
Ноябрь принёс ещё одну боль — мы попрощались с Маней, нашей кошкой, которая прожила с нами 15 лет. Именно пятнадцать лет назад я принесла её с улицы уже взрослой, так что точный возраст Мани нам был неизвестен, мы лишь понимали, что он больше того времени, что она живёт у нас, примерно на 1-3 года.
Маня уже давно болела опухолями. В силу возраста, её не брали на операцию: когда несколько лет назад мы обратились к ветеринару для консультации, она сразу предупредила, что Маня в том возрасте, когда скорее всего уже не выйдет из наркоза. Она сказала, что не будет брать на операцию животное, зная, что оно погибнет на столе. Но что мы можем попытаться договориться с областными ветеринарками, но должны понимать, что скорее всего Маня не выйдет с наркоза.
В общем, у нас было только два варианта: оперировать, зная, что Маня умрёт сейчас, (зато под наркозом и безболезненно) — либо дать ей дожить столько, сколько получится, и если уж всё будет отвратительно плохо, применить эвтаназию.
Мы выбрали второй вариант. Тогда нам казалось, что так будет правильнее и так легче, (ведь ещё неизвестно когда наступит этот самый момент). Нет, ребята, ни хрена ни легче, как оказалось на самом деле.
Несколько лет опухоли никак не давали о себе знать нашей кошке. Они не росли, но и не рассасывались, просто были небольшими такими уплотнениями и всё.
В 23 году случился кризис: одна опухоль у Мани на животе вдруг резко увеличилась как пузырь, затем прорвалась и начала кровоточить.Нам сказали: всё, ребята, лучше уже не будет, решайте вопрос с эвтаназией. Но Маня не проявляла какого-то беспокойства, не было никаких внешних признаков, что ей больно и т.д. Поэтому мы решили не торопиться с эвтаназией. Остановились на варианте с лечением и постоянными ежедневными перевязками.
Пришлось надеть на Маню самодельную попонку из мягкой трикотажной майки, (чтобы ткань не передавливала опухоль на животе), и лечить, делать перевязки со специальными мазями утром и вечером. В итоге всё заросло, пришло в нормальный вид, и Маня заметно ободрилась. Она вновь бегала и прыгала и вела себя как самая обычная кошка.
Наша жизнь потекла своим чередом. Но прошлой зимой Маня вдруг резко сдала: она словно усохла, шерсть стала тусклой, редкой и какой-то неопрятной, местами будто даже лысоватой. Она перестала отзываться — не слышала даже когда её звали поесть. Перестала реагировать на наши движения. Я специально отрезала кусочек колбасы и подошла к ней на расстояние полметра, протягивая руку с колбасой, чтобы позвать за собой — она не реагировала. Маня оживилась и встрепенулась только тогда, когда я практически ткнула колбасой ей в нос — вот тут она сообразила, что её зовут угостить и накормить.
Стало ясно, что старость резко догнала кошку. Это с нами она была 15 лет, а сколько без нас? Год? Два? Три? Или больше? Сколько ей было лет на самом деле?
Она перестала запрыгивать на кровать — спала исключительно под кроватью или рядом. Пришлось положить ей специальные подушечки в разных местах квартиры, где она любила прикорнуть. Она перестала двигаться. В основном только спала и ела. Всё. С каждым днём становилось понятно, что она угасает. Так же, как и Тихон.
Осенью она перестала контролировать походы в туалет. Она шла с кухни в комнату, и из неё просто вываливалось всё на ходу. Пришлось достать детский манеж, застелить его пелёнками, и поселить Маню в «отдельные личные апартаменты».
Почему не памперсы? Потому что буквально за пару месяцев её живот превратился в чёрно-бордовое бугристое пятно. На это даже смотреть было страшно. Памперсы неизбежно передавливали бы и без того больное место.
Всё это время мы задавали себе и окружающим один и тот же вопрос — что делать? Эвтаназия — или нет? И большинство говорили — «мы за жизнь». Да мы тоже за жизнь, но делать то что?
В интернете есть видео хомячка-долгожителя. Эту старость не передать словами, еë надо видеть. И наша Маня была точь в точь как тот хомячок, только больше размером.
Когда сын мыл её в очередной раз, он вдруг заметил, что она стала очень лёгкая, как пушинка. Прямо очень-очень лёгкая. И мы поняли, что это финиш.
В третьей декаде ноября она стала кричать. Она постоянно мяукала, и днём и ночью, причём жалобно, словно жаловалась нам на что-то. Я подумала, что скорее всего это от болей. И вновь и вновь задавала себе один и тот же вопрос: пора — или ещё не пора?
А потом я заметила, что Маня практически не ходит — её постоянно заваливает на один бок. Что она уже не сидит — она всегда держит попку на весу, словно ей больно сидеть. Почти не лежит на животе, только завалившись на бок.
Поздно вечером, уже ближе к ночи, я написала в фирму, которая занималась кремацией Тихона, и спросила сколько будет стоить эвтаназия и кремация кошки. На следующее утро пришёл ответ. Ещё несколько дней мы смотрели на Маню и задавались вопросом: не упустили ли мы чего? Может, можно ещё что-то сделать?
29 ноября 2025 года мы попрощались с Маней.
У нас было 2 кошки и 2 собаки. Теперь только одна собака и одна кошка. Мы хотели взять третью кошку — а в итоге попрощались сразу с двумя питомцами за одну осень.
И это при том, что осень и так скорбный месяц для меня и моей семьи: в сентябре даты смерти моих родителей, в октябре день ангела свекра, день ангела моего отца, 16 октября 2021 года убили моего мужа — а 21 октября 25 ушёл Тихон. В ноябре день ангела моей матери, и единственный светлый луч осени — день рождения моего сына. Теперь ещё и 29 ноября день памяти Мани.
Мало того, что осень и так сплошные поминки, так ещё и потери этого года слишком болезненны. Я всё время задаюсь вопросом, правильно ли мы поступили? И я не знаю ответ на этот вопрос.
Я знаю лишь то, что мы сделали максимум, что было в наших силах. Но мне всё равно больно. Очень больно. Я всё ещё плачу…
